— Какая разница?

— И то верно. — Мартин опустил ресницы. — Скажи, это правда, что на груди у меня сидят бесы?

— Нет, — тут же ответил монах. — Во всяком случае, я их не вижу.

— Так и думал, что проклятая сука все врет.

— Ты умираешь, — сказал монах негромко. — Тебе лучше примириться с небом и с самим собой.

— Я ландскнехт, — проворчал Мартин. — Мы все тут прокляты. Ты видел наше знамя?

— Да, — сказал монах.

— Я сам купал его в крови. — Мартин открыл глаза, яростно блеснул белками.

— Я отпущу тебе грехи, — спокойно произнес монах. — Для того меня и позвали.

— Ну, спрашивай, только учти: я перезабыл все молитвы. Ты уж подскажи мне, какие слова принято говорить на исповеди.

— Не надо слов, какие принято говорить. Ты еще помнишь десять заповедей?

— Я убивал, — заговорил Мартин, прикрыв веки. — Я крал. Я лжесвидетельствовал. Я прелюбодействовал…

— Значит, госпожа Осень приходит к деревьям, а не к людям, так, мама?

— Да, сынок. К людям приходит только Смерть.

Когда тело Мартина, завернутое в старую мешковину, забросали сырой землей и воткнули в свежую могилу две палки, связанные крестообразно, капитан жестом подозвал к себе монаха. Тот подошел, почти не оскальзываясь на мокрой глине, остановился в двух шагах, откинул с лица капюшон.

Нехорошее лицо у монаха. Угрюмое, с тяжелым подбородком, рубленым носом. И губы сложены надменно, изогнуты, как сарацинский лук. При виде таких служителей божьих суеверные бабы спешат обмахнуться крестом.

— Уж очень вовремя ты появился, — сказал ему Агильберт вместо благодарности. — Мои люди впали бы в уныние, если бы знали, что им предстоит умереть без исповеди.

— Иисус сказал: «Исповедуйтесь друг другу», — напомнил монах, глядя на капитана своими странными, очень светлыми глазами.

— Всегда лучше, когда работу делает профессионал, — возразил Агильберт. — Мои ландскнехты обучены убивать. Смею тебя заверить, они делают это добросовестно. А ты обучен отпускать им грехи. Пусть каждый будет занят своим делом, и в мире воцарится госпожа Гармония.