Монах шевельнул бровями и еле заметно раздвинул губы в усмешке, которая была и не усмешкой вовсе.

— Ты что-то хотел мне сказать.

— Да. Оставайся с нами, — прямо предложил Агильберт. — Ты бродяга, как мы, привык к походной жизни. И ума у тебя побольше, чем у нашего Валентина. Не станешь соваться под пули.

— Валентин? — переспросил монах. — Так звали вашего капеллана?

Агильберт кивнул.

— Храбрец был, — добавил капитан, желая показать этому незнакомому монаху, как велика понесенная отрядом потеря и как мало надежды ее возместить.

— Валентина застрелил булочник в Айзенбахе, когда святой отец полез грабить, — сказал монах.

Агильберт ошеломленно замолчал. Но пауза длилась не дольше нескольких секунд, после чего капитан громко расхохотался.

— Ай да святоша! — сказал он. — И это ты вызнал. Не зря столько времени торчал у Мартина… Так останешься? Я буду платить тебе пять гульденов в месяц.

— У Эйтельфрица капеллан получал тридцать пять, — заметил монах.

— Тебе-то что?

Монах пожал плечами.

— Я останусь с вами, пока во мне будет нужда.

И повернулся, чтобы уйти.

— Погоди ты, — окликнул его капитан. — Звать-то тебя как?

Монах повернулся, глянул — высокомерно, точно с папского престола, и ответил чуть не сквозь зубы:

— Иеронимус фон Шпейер.

Так «Свора Пропащих» обрела нового духовного наставника взамен отца Валентина, который большинству годился в сыновья.

ШАЛЬК

Неуживчив был тогдашний правитель Страсбурга Лотар. С городом обращался как бог на душу положит, а что взгромоздит всевышний на лотарову душу, и без того отягченную, — о том лучше не задумываться. Перед соседями же охотно выставлял Лотар свой драчливый нрав: если ни с кем и не воевал, значит, готовился к новому героическому походу. Вечная нужда в солдатах превратила Лотара в благосклонное божество для ландскнехтов.