Те, кто закапывал в общую могилу мертвецов Айзенбаха, работал небрежно, с привычным равнодушием, набросав землю и дерн на сваленные в беспорядке трупы. Иеронимус остановился над могилой, чтобы прочитать молитву, и вдруг замер посреди слова. Из ямы явственно доносились голоса.

Нет, он не ошибся. Могила не была спокойна. Еле слышное бормотание, вздохи, всхлипывания. Потом срывающийся юношеский голос перекрыл все остальные. Иеронимус почти въяве видел человека, у которого может быть такой голос: очень молодого, надменного, непривычно растерянного. Юноша читал на латыни, сбиваясь через слово.

— И пошлю на него моровую язву и кровопролитие на улицы его, — прочитал он, судорожно перевел дыхание, глотнул, прежде чем продолжить: — и падут среди него убитые мечем, пожирающим его отовсюду…

— И узнают, что я — Господь,

Иеронимус опустился на колени, приблизил лицо к свежей земле, набросанной на могилу.

— Эй, — негромко позвал он, — вас закопали живыми, люди?

Тишина.

— Я помогу вам, но и вы должны себе помочь, — повторил Иеронимус. — Много ли в этой могиле живых?

Голоса словно исчезли. Потом юноша, бывший, видимо, среди них признанным за главного, отозвался:

— Ни одного. Все мы мертвы.

— Откуда же ты говоришь со мной?

— Из глубин, — был тихий ответ. — Где червь их не умирает, и огонь не угасает.

— Ты священник, сын мой?

— Я был капелланом, — сказал юноша.

— Кто остальные?

И голоса из могилы заговорили — заторопились, засуетились, перебивая друг друга: