Хозяйка на кухне только успевала поворачиваться, когда ее размашисто хлопнули по увесистому заду. Женщина так и замерла с половником в руке. Греховодники, ей уж под пятьдесят, сыновей вырастила. Потом осторожно обернулась и увидела прямо перед собой солдатскую рожу. Остроносую, хитрую.

— Зажарь-ка, матушка, — ухмыляясь, сказал Шальк и сунул ей поросенка.

С розовой тушки тяжко капала кровь.

— Святые угодники, — охнула женщина, приседая.

— Со святыми — к нашему капеллану, матушка, — заявил Шальк.

— Это же господина Шульца свинка, — запричитала женщина.

— Делай лучше, что говорят.

— Так… постный день нынче, — глупо сказал хозяйка, не решаясь дотронуться до краденого.

Солдат ткнул ей убитым поросенком в лицо, так что она машинально подхватила тушку.

— Я и по постным краду, — сообщил Шальк и вышел, хлопнув дверью кухни.

С беленой стены сорвался и упал медный тазик для варки варенья. Женщина беспомощно всхлипнула и взялась за нож.

Низкий дощатый потолок у трактира. Лавки до блеска отполированы задницами — еще дед нынешнего владельца содержал заведение. А тогда строили не то, что сейчас. На века строили.

Отчаянно коптили толстые сальные свечи, галдели голоса. Сегодня деревенские старались обходить трактир стороной. Весь о прибытии отряда наемников облетела деревню за полчаса до того, как телега увязла в грязи перед домом почтенного Оттона Мейнера.

Под поросенка хорошо пошло светлое пиво. Зашлепали о скамью игральные карты. От засаленных кожаных карт пахнет костерным дымом. Ремедий опять проигрался, простая душа, хотя даже капеллан видит, что Шальк и Радульф безбожно жульничают. И Агильберт, конечно, видит. Но молчит, только зубы скалит. Плюнув, Ремедий отдал последний гульден, залпом допил свое пиво и ушел спать в телегу, брошенную на улице.